InterReklama advertising
InterReklama Advertising Network

С КИНОКАМЕРОЙ В ТАИНСТВЕННОМ МИРЕ ПТИЦ И ЗВЕРЕЙ

В КРАЮ ТИХИХ ВОД

ИШТВАН ХОМОКИ-НАДЬ

КОРВИНА \ БУДАПЕШТ 1957г.

herta1p.gif (61 bytes)

          В южной части Венгрии, в окрестностях города Сегеда сохранились остатки древнего мира болот, зеленые воды которых когда-то покрывали всю Венгерскую низменность. На протяжении длинного ряда поколений осушал человек этот край тихих вод и превратил его, наконец, в плодородную землю. Лишь в одном месте, между Дунаем и Тиссой, в окрестностях озера Фехер сохранилась и до наших дней небольшая часть когда-то огромного болотистого царства. Теперь это — заповедник, где в тишине, не нарушаемой человеком, спокойно живут своей жизнью звери и птицы этих мест... Здесь снимали мы наш фильм “В краю тихих вод”.

          Семь месяцев продолжалась съемка в местах, где за два поколения до нас в лунные зимние ночи волки скребли своими когтями стены овечьих хлевов.

          Много раз приходилось нам стоять по плечи в воде, кишащей пиявками, изнемогать от сорокаградусной жары в специальных палатках, с расстояния двух метров глядеть в испуганные глаза диких птиц, висеть на веревках, привязанных к колокольням деревенских церквей.

          Дни и недели проходили в трудной, но увлекательной работе. Ведь нам предстояло разрешить необычную задачу. Одни только поиски птичьих гнезд были источником множества забот. Птица, гнездящаяся прямо на земле, не имеет над своим гнездом никакого прикрытия, не может она доверить его и ветвям высоких деревьев. Что же ей остается? Только одно : каким-нибудь волшебным образом сделать гнездо невидимым. Волшебство же состоит в том, что форма, окраска и узоры яиц совершенно сливаются с окружением и найти их не так-то легко!.. Можно часами бродить по плоским солончакам и не заметить яиц морского зуйка, даже наступив на них.

          Дед Дини был нашим главным разведчиком. В систематическом порядке обозначал он на бумаге сухие места, изготовлял топографические схемы и чертил на них квадраты, разделяя царство птичьих гнезд на различные зоны.

          Затем он с подзорной трубой с шестнадцатикратным увеличением садился на дамбу и наблюдал за птицами. Если после нескольких часов ожидания он видел, что какой-нибудь чибис, бекас или шилоклювка садились в гнездо, то при помощи микрометрических винтов своего инструмента наводил точку пересечения прямо на спину сидящей на яйцах птицы и затем громко вскрикивал.

          Испуганная птица, конечно, взлетала, но это уже было неважно!.. Сейчас же прибегали его помощники с жердями. Дед Дини командовал ими, наблюдая в трубу : направо, налево, вперед, назад... поставить одну жердь здесь, другую там... пока, наконец, пять-шесть жердей не стояли в ряд. Тогда он спускался с дамбы, проходил как главнокомандующий вдоль строя жердей, обходил последнюю и прикреплял к ней около гнезда металлическую табличку с номером. Затем он отмечал гнездо на своей карте. Таким образом, у нас в запасе всегда было изобилие гнезд. Оставалось только заснять их. Это мы делали тремя способами. Большая часть снимков была сделана из палатки. Ежедневно мы все ближе и ближе придвигали ее к гнезду, чтобы птица к ней привыкла, а потом я фотографировал ее. Это старый, испытанный способ при обычном фотографировании. Однако, для киносъемки его пришлось несколько модернизировать. Мы ввели “шнуровой способ”.

          В чем же он состоит? Прежде всего надо принять во внимание, что во время съемки птица обычно ведет себя совсем иначе, чем это предписывают правила простой фотографической или кинематографической съемки. Когда ей нужно сидеть, она, конечно, встает, а если и сядет, то поворачивается к объективу спиной. Я уже не говорю о том, что регулирование движений снимаемого объекта является вопросом существования будущего фильма.

          Все эти трудности устранялись при помощи упомянутого способа. Что же представляет собой этот способ на практике?

          Вот, например, в гнезде сидит шилоклювка и дремлет. Беда не велика ! Оператор прибегает к помощи шпагатов. В полу палатки, из которой производят съемку, проделано с дюжину отверстий, над которыми имеются маленькие кольца. На каждой из них номер. От колец через отверстия идут шнуры во всех возможных направлениях прямо к гнезду.

          В данном случае надо разбудить дремлющую шилоклювку, заставить ее принять более бодрое положение. Потянем колечко № 4. На расстоянии двух метров от гнезда зашевелился листик (конечно, привязанный к шнуру). Шилоклювка замечает это, ее глаза раскрываются, она готова взлететь. Теперь допустим, мы хотим, чтобы она повернула голову справа налево. Ручка №9 заставит шевельнуться в желаемом направлении желтый цветок одуванчика, и шилоклювка уже смотрит туда (конечно, справа налево). Если потянуть за шнур №5, к гнезду сзади приближается пучок травы — птица встает и напряженно ждет... если мы хотим, чтобы она ненадолго покинула гнездо, колечко №6 пошевелит белый мячик пинг-понга... А если нам нужно, чтобы птица в панике взлетела и к тому же, согласно “режиссуре”, слева направо, то приведенная в движение номером 11 поношенная ночная туфля даст нам в точности желаемый результат.

          Конечно, чтобы изучить все это, требуется много времени, но если мы уже знаем “реагирование” птицы, то можем управлять ею перед объективом киноаппарата, как постановщик кукольного театра управляет своими деревянными актерами.

          Второй способ гораздо сложнее. Из пометок, сделанных дедом Дини на топографической карте и добытых им при помощи подзорной трубы выяснилось, в каких частях обширного края тихих вод гнездятся птицы чаще всего, какие это птицы, когда они вьют гнезда. А путем терпеливых наблюдений и полученного опыта можно было установить в каком месте опускается снова на землю вспугнутая птичья стая.

          Заранее нарисованные стрелы помогали нам разбираться в военных планах деда Дини. Мы брали с собой киноаппарат, устраивали в надлежащем месте засаду, сверяли наши часы, и по условленному сигналу начиналась “травля”! Восемь— десять хорошо сработавшихся сотрудников отлично знали свою задачу. Один шел на край камышовых зарослей ... другой доходил до основания дамбы, третий ровно в 11 часов 15 минут начинал бить в ладоши. Результат : перед палатками пролетали стаи колпиц и темных водяных пастушков или важно выступали парами цапли.

          Но третий способ был, пожалуй, самым остроумным. Мы применяли его главным образом во время весеннего и осеннего перелета. Из упоминавшегося уже несколько раз “птичьего кадастра” выяснилось также, где ночуют, где ищут пищу или, отдыхая, чистят перья только что прилетевшие дикие гуси и другие перелетные птицы. Конечно, нельзя было рассчитывать на то, что эти недоверчивые пришельцы опустятся на землю вблизи палаток.

          Но тут на помощь приходила потрепанная охотничья сумка деда Дини, из которой он извлекал “приманку”. Это были грубо вырезанные из дерева, с настоящими крыльями, довольно правдоподобные водяные птицы. Он втыкал их в землю перед палаткой, и птицы, привыкшие к жизни в стае (кроншнепы, кулики, травники, белоголовые гуси и другие), почти всегда опускались к своим деревянным товарищам. А уже опустившись, они обычно оставались там столько времени, сколько нам нужно было для хорошей групповой съемки.

          Конечно, все это легче описать, чем проделать... Сколько раз тащили мы по ослепительно белым солончакам тележку с инструментами... сколько раз поднимали над головой киносъемочный аппарат, переходя болото через засасывающую нас до плеч тину или через каналы, издающие тошнотворный запах гнили.

          Однажды мы плыли на лодке по солоноватому озеру. Лодка была до отказу нагружена аккумуляторами и кабелями, так как мы хотели записать пение диких птиц на пленку. При записи звуков для фильма “В краю тихих вод” у нас еще не было магнитофона, и мы работали с грампластинками, что было значительно труднее.

          Как это всегда бывает в таких случаях — на обычно столь шумных водах не слышно было ни единого звука, точно птицы над нами издевались. “Погодите, на птичьем острове будет совсем иначе”, — утешали мы друг друга.

          На птичьем острове, действительно, стоял адский шум от сотен водяных птиц, и наш звукооператор уже потирал руки : “Что за великолепные записи у нас будут !” Они, конечно, были бы, если бы не поднялся ветер.

          Но ветер засвистел, завыл, вздымая на воде волны, бьющиеся о берег. Все это создало “основной шум”, заглушивший птичьи голоса и сделавший невозможной их запись. “Подождем, когда стихнет ветер...” Через несколько часов, около половины пятого, ветер действительно прекратился. “Начнем...” Да, но что же случилось? Птицы успокоились, каждая из них молча сидела в своем гнезде на яйцах.

          Я пугаю их, размахивая своей белой полотняной шляпой. Они взлетают и беззвучно кружатся в воздухе, словно у них болят рты и клювы или они страдают заразной глухонемотой. Если одна из них все же издает какой-нибудь звук, она сейчас же умолкает, как будто сама себя уличила в преступлении. Так ничего не выйдет!.. надо опять прибегнуть к хитрости! Я обошел гнезда около спрятанных в траву микрофонов, переложил яйцо из гнезда шилоклювки в гнездо веретенника, птенца веретенника подкинул в гнездо травника, а половину выводка речной крачки переселил к чайке... И мы снова стали ждать ...

          Уже через четверть часа взволнованные птицы яростно выражали свой протест перед микрофоном. Они кричали, дрались, а потом объединенными силами — это кажется мне несомненным — стали меня проклинать. В фильме “В краю тихих вод” этот “кошачий концерт” увековечен.

          Но даже голос дроздовидной камышевки не так просто было записать. Как известно, тогдашние микрофоны принимали звук птичьего голоса только с очень близкого расстояния — не больше полутора метров. А нам нужен был характерный голос камышевки. Но напрасно ставил я микрофон туда, где она раньше распевала часами : она просто садилась сзади микрофона и дразнила меня или выбирала себе какое-нибудь другое неподходящее место, и нам приходилось начинать все сначала. Вскоре я понял, что мои белые трусы и кремовая рубашка ей не нравились.

          Наш дом был далеко... Что можно было предпринять? Я поменялся одеждой с помощником режиссера — моей женой. Мой вид был замечателен: в зеленом тирольском платье отправился я к камышам с микрофоном в руках.

           В груди платье мне было немного широко, а в талии узко, но как-никак оно было зеленым... и это произвело впечатление на камышевку. Она с удивлением рассматривала мой новый зеленый наряд и сейчас же прочирикала свое мнение об этой импровизированной выставке мод прямо в микрофон, поставленный на расстоянии двух метров.

***

          С дроздовидной камышевкой впоследствии у нас было еще одно приключение. Вернее, даже не с ней, а с кукушкой.

          На зеленых ивах в зарослях камыша, обрамляющих озеро Фехер, начиная с ранней весны кукуют кукушки. Поэтому мы были уверены, что нам удастся заснять на кинопленку исключительно интересную сценку, как маленькая камышевка кормит птенца кукушки, которая по сравнению с ней прямо великан. Гнездо камышевки было много, но по какой-то несчастной случайности мы не нашли такого, в котором было бы яйцо кукушки или еще не оперившийся птенец.

          Наши розыски продолжались все лето, мы даже обещали премию за такую находку. Все напрасно.

          Однажды в конце сезона выводка птенцов в наш лагерь явился паренек лет четырнадцати и заявил, что нашел гнездо с птенцом кукушки... Мы сияли от радости, главный техник — моя жена — уже собирается ему заплатить... “Дай ему вдвое больше, — шепнул я, — он этого заслуживает!”

          — “Ну, где же это гнездо?” — “На берегу пруда”, — говорит он и подробно объясняет местонахождение гнезда.

            Я приказываю немедленно отправляться в путь. Но тут паренек вдруг говорит : — “Незачем вам так далеко идти”.

          — “Как это незачем?”—озадаченно спрашиваю я. Но в самом деле, идти было некуда, потому что наш приятель, надувшись от гордости, вытащил из кармана возмужалого птенца кукушки.

          — “Дай ему половину платы,” — разочарованно шепчу я... Черт побери!.. наконец-то нашлось гнездо камышевки с птенцом кукушки, а этот несчастный дурень приносит нам такое сокровище в кармане. Как мне теперь снять этого птенца? Не в кармане ли его засаленных штанов?..

          Мы подавили нашу досаду и потащили свою тележку с аппаратом. Вид местности, где мальчик нашел гнездо, привел нас в отчаяние, а съемка птенца кукушки показалась совершенно невыполнимой. Дело в том, что на берегу маленького озера началась стройка усовершенствованного озерного хозяйства. Там уже находились инструменты, тачки, ящики для извести и груды самана. Вчера еще обширные заросли камыша, обрамлявшие озеро, скошены до последней камышинки. Вся эта местность походила на голову, остриженную наголо победителем в соревновании парикмахеров.

          Поражения обычно вызывают депрессию, но в то же время они и повышают сопротивляемость. Во всяком случае, когда в кармане сидит кукушка.

          Неуверенным голосом спрашиваем мы у незадачливого разведчика, не может ли он хоть приблизительно показать нам, где именно находилось гнездо камышевки с птенцом кукушки.

          Он равнодушно указал на неопределенный кусок голой земли. Мы заплатили ему премию по сниженному тарифу, а сами принялись за “подделку природы” для научно-популярного фильма.

          На месте, где раньше находилось покинутое гнездо, мы вбили в землю кол. Там должен быть центр будущих камышовых зарослей.

          Один из нас побежал обратно в лагерь и принес оттуда все необходимые принадлежности, проволоку, а главное, прекрасное гнездо камышевки из личного запасного фонда деда Дини. (Он нашел его еще весной, когда из толстых прошлогодних стеблей камыша выбирал себе пригодные для мундштука...)

          Затем из скошенных снопов камыша мы выбрали около пятисот неповрежденных стеблей. В полую середину каждого из них мы продели высовывающуюся снизу и заостренную на конце проволоку, и тщательно воткнули стебли в землю вокруг кола.

          Под палящим зноем на голой земле за полдня возникли прелестные камышовые заросли, настоящий маленький камышовый остров, хотя некоторые стебли не совсем уверенно колыхались на ветру, словно только что начали выздоравливать после тяжелой болезни.

          Потом я вытащил кол, воткнул вместо него четыре лучших стебля и поместил между ними наше гнездо. Так как оно не держалось на гладких стеблях, жена прикрепила его с помощью иглы для шитья мешков и нейлоновой нитки. Она оказалась талантливой камышовкой-любительницей потому, что вынутый из кармана птенец кукушки чудесно себя чувствовал в этом гнезде. Он даже принялся чистить свои перышки. За это время остальные поставили вблизи гнезда фото палатку и на цыпочках удалились из этого искусно “заштукованного” места съемки.

          На другой день заря застала меня уже в фотопалатке. Достаточно было взглянуть на птенца, чтобы по его глазам, позе и спокойствию убедиться в том, что он это время не голодал. Кто-то его кормил — это было совершенно очевидно. Через полчаса над моими искусственными зарослями пролетела камышевка. По ее полету видно было, что она с нашим птенцом уже знакома. Через пять минут она прыгала на ближайших к гнезду камышинках с толстой зеленой гусеницей в клюве.

          Меня охватило радостное предчувствие и не напрасно: камышевка прыгнула на край гнезда и начала кормить кукушку, разинувшую свою огненно-красную глотку. С тех пор стала она регулярно прилетать и кормить кукушку, и все шло так, будто камышей никогда не косили. Ветер усиливался, и постепенно половина укрепленных на проволоке стеблей опрокинулась, а на третий день птенец вылетел из гнезда. Но к тому времени новелла о кукушке для нашего фильма “В краю тихих вод” была уже готова.

*

          Для подводных съемок мы также пользовались несколькими способами. Первый состоял в том, что мы отыскивали в озере место с чистой прозрачной водой, устанавливали вместе со штативом киносъемочный аппарат в лодку и снимали сверху водяного скорпиона, водолюбов, жуков-плавунцов, раковины, подводные растения и пейзажи. Один из нас равномерно тянул лодку с оператором в нужном направлении.

          Кроме того, мы вырыли “искусственное озеро”, занимавшее около 100 квадратных метров. В нескольких местах в воду были погружены стекла, через которые можно было заснять некоторые подводные сценки и сбоку. Вода была проведена в этот водоем через вырытый нами маленький канал так, что мы могли регулировать уровень нашего “озера”. Снимки с очень большой поверхности воды мы делали с вышки, построенной над водой. Ее основание было погружено в грунт и укреплено вбитыми в дно подводными сваями.

04.jpg (18098 bytes)          И, наконец, мы устраивали в аквариумах подлинные копии дна озера, сажали туда растения, пускали разных водяных животных и содержали их там в естественных для них условиях до съемки. У нас было также особое маленькое изобретение: резервуар со стеклянным дном, висевший высоко на помосте; при помощи специального приспособления мы снимали под прямым углом снизу. Так были, например, засняты снизу лапки плавающих пушистых птенцов шилоклювки.

          Большая потребность в кислороде существ, живущих в воде, была источником многих технических затруднений. Мы пытались разрешить этот вопрос всевозможными способами, пока, наконец, не построили над резервуаром высокий деревянный помост, на который усилиями одиннадцати человек с помощью веревок и блока втащили другой огромный железный резервуар. Из него в искусственное озеро подавалась свежая вода.

*

          Для таких снимков нужно было бесконечное терпение и исключительно ловкие пальцы. Так, например, чтобы заснять на кинопленку водяную гидру, надо было сначала сделать маленький призматический сосуд в три миллиметра толщиной и с помощью пипетки и натянутого женского волоса привлечь на сцену почти микроскопических исполнителей — пресноводных полипов и гидр.

          Одна из интересных сцен нашего фильма — это охота за рыбой орлана-белохвоста; она смонтирована из ряда кадров, на которые были засняты разные орланы.

          В фильме эти кадры идут в следующем порядке: сначала мы видим, как на фоне ярко освещенных облаков парит орлан-белохвост... Затем он описывает круг и опускается ниже... уже можно видеть изгиб маховых перьев его крыла. Вдруг он камнем падает вниз, выхватывает из воды рыбу и уносит свою добычу... растерзав ее, он снова взлетает, сопровождаемый множеством водяных птиц.

          Съемка парящего в воздухе орлана была сделана с помощью астротелеобъектива с фокусным расстоянием 400 миллиметров из оборудованной для этой цели засады и с заранее установленной вышки. Орлан пролетал над нами в известные часы, направляясь к пирамидальным тополям. Всегда своевременно предупреждаемые нашим дежурным наблюдателем, мы могли снимать его без особых затруднений.

05.jpg (14386 bytes)          Почти тем же способом были засняты и более низкие полеты орланов. В окрестностях озера Фехер, по крайней мере в ту пору, постоянно находились два-три орлана-белохвоста, кружившихся довольно низко над водой. Иногда они даже опускались на отмели, где угощались уснувшей рыбой. Вскоре убедившись, что пребывание вблизи нашего лагеря не сопряжено для них с опасностью, дикие орланы потеряли свою исключительную недоверчивость.

          А рыбу выхватывал из воды уже третий орлан. Мы взяли его из гнезда и несколько лет воспитывали для этой цели. Звали его “Битанг” (Плут). Держали мы его на свободе, и он кружил над нашими палатками, никогда не улетая слишком далеко, всегда оставаясь в пределах “слышимости”.

          Он прекрасно научился выхватывать рыбу из воды, и нам оставалось только точно определить место, где он это проделывает. Наконец, после многих неудачных попыток и четырехмесячной тренировки этот увлекательный момент был зафиксирован на кинопленке. Затем снова идут кадры с кишащими в воздухе водяными птицами, в которых действует “дикий” орлан. Все это, разумеется, было соответствующим образом смонтировано и дало на экране полную иллюзию.

          Что касается Битанга, то я должен здесь выразить ему некоторое порицание. Дело в том, что, несмотря на воспитание “с гнезда”, наш орлан далеко не был вполне ручным. Незадолго до начала съемок на озере Фехер он отхватил своему дрессировщику ухо, очевидно, считая его излишним.

          У нас он вел себя несколько лучше, но имел привычку постоянно держать под наблюдением дамбы и дороги, ведущие к нашему лагерю, и “очищать” их не только от незваных или подозрительных лиц, но и от всех, кто был ему несимпатичен. При появлении не нравящегося ему незнакомца он предупреждал его далеко разносящимся, похожим на лай клекотом, а если тот все-таки приближался, Битанг на него нападал. В конце концов, он стал наводить ужас на окрестных жителей. После того как он удачно сыграл свою роль (да не убоятся последующих строк будущие кинозвезды!), Битанга посадили на цепь. Нахохлившись, сидел он, прикованный к балке, под мостом через канал.

          И вот однажды наш повар Тони возвращался домой на велосипеде из соседней деревни, куда он по своему обыкновению ездил за продуктами. Он весело катил по дамбе, обвешанный корзинами и мешками, полными съестных припасов. Быть может он мысленно уже приготовлял роскошный ужин, как вдруг из-за спины без всякого предупреждения получил такую увесистую пощечину, что кубарем свалился с велосипеда. В этот момент самовольно освободившийся из своего заключения орлан снова предательски налетел на него. Раздались новые удары мощных черных крыльев. В испуге Тони сорвал с велосипеда насос и стал им защищаться... он размахивал им в воздухе, вертелся и неистово ругался, а Битанг нападал все снова и снова. Его жертва вынуждена была, оставив велосипед, шаг за шагом отступать с дамбы. Положение становилось критическим: орлан ловко увертывался от блестящего насоса и уже порывался вцепиться когтями в мясистые плечи Тони.

          В конце концов, Тони очутился в озере, в глубоком илистом месте. Из воды торчала лишь его лысая голова, покрытая бесславным венком из лягушечьей икры.

          В воде орлан его уже не преследовал. Он сидел на дамбе и, удовлетворенно сверкая глазами, наблюдал за побежденным неприятелем.

          Странная картина, на которую он смотрел, ему явно нравилась : на воде, вокруг увенчанной головы Тони, покачивались три чудесных белых булки, галстук канареечного цвета и цепочка сосисок.

*

          Однако разрешение одного чисто теоретического вопроса было сопряжено с гораздо большими трудностями, чем те, что причинял нам орлан : “Как видит мир летящий коршун?” — таков был этот вопрос.

          Наш фильм начинается с кадров, изображающих степь в том ракурсе, в каком ее видит летящий над нею черный коршун. Эти характерные степные мотивы надо было заснять максимально близкими к действительности.

          Раньше всего мы сделали маленькие макеты окрестностей озера Фехер. Деревья были на них величиной с карандаш, а хутора не превышали размерами спичечную коробку.

          Затем мы сняли все это сверху. Но нас это не удовлетворило : отсутствовало впечатление реальности. Пришлось сесть на самолет и полетать над озером Фехер. Снизу нам улыбался прелестный пейзаж, наши маленькие полосатые палатки, как будто приветствовали нас, но это было не то, что нам нужно. Некоторые предметы казались даже еще меньше, чем на макетах... Нет, парящий в воздухе коршун видит мир иначе... Разрешение вопроса было, наконец, найдено : мы взобрались на колокольню в Дорожме (вряд ли можно утверждать, что витая лестница с недостающими ступеньками была построена специально для переноски фотографических приборов) и обвязали веревкой оператора... Это был я. Так, вися между небом и землей, снимал я с высоты птичьего полета расстилавшуюся подо мной панораму — деревенские дворы, скирды, сеновалы и домики с красными крышами. Внутри колокольни три человека держали веревку, а я, задыхаясь, глотал “высотный” воздух маленькими порциями. Впрочем, половина снимков оказалась негодной, а ради немногих удавшихся я целые часы провисел в таком положении. Но ведь именно в этом ракурсе видит степь коршун.

          После этого мы снимали в этом ракурсе и более отдаленные части Альфельда (Большой венгерской равнины). На практике это было осуществлено следующим образом : посреди степи, над колодцем, была сооружена восьмиметровая вышка для киносъемки. Оставалось только пригнать из окрестностей достаточное количество рогатого скота — белых венгерских коров, длиннорогих быков, и мы уже могли бы заснять с головокружительной высоты первый привал летающего коршуна: сцену у колодца.

          Все это, однако, гораздо легче описать, чем выполнить. Вышка, правда, достаточно устойчива, но работающих там наверху охватывает чувство неуверенности. Дует сильный ветер, все время приходится держаться, чтобы не упасть. Надо признать, что мой ассистент-жена ведет себя мужественно, но я вижу по ее глазам, что она тревожно измеряет лежащую под нами глубину и думает о том, на рога какого вола мы попадем, если оступимся. Тем не менее мы приступаем к “свенкам” ( “Свенк” (Svenk) — метод киносъемки, при котором объектив киносъемочного аппарата непрерывно движется по ходу съемки). Первые снимки—стадо волов у водопоя—были сделаны неподвижным киноаппаратом. Затем толчок, обозначающий взлет коршуна, и начался “свенк”... слева направо по волам ... на зеленое поле... по деревьям вдоль дороги... затем вверх в голубое небо и, наконец, на белое облако.

          Это был длинный и сложный “свенк”, требующий больших усилий и многих ухищрений, но оказалось, что результаты его ничтожны : то волы не хотят пить, то они вздернут головы, то дрогнет рука оператора или его грубо толкнет ветер. А бывало и так, что над нами подшутит белое облачко, растаяв как раз в тот момент, когда мы после долгих приготовлений собирались его заснять.

          Перед глазами у нас уже плывут круги, но мы не имеем привычки бросать работу, не достигнув положительных результатов . . . итак, еще один последний “свенк”. “Вот увидишь, это будет самый лучший”, — предсказывает помощник режиссера — жена ; лицо ее разгорелось от солнца, волнения и ветра.

          Посмотрим! Аппарат заработал... скот стоит на редкость удачной группой ... я считаю про себя секунды съемки... “свенк” продолжается... поистине великолепно скользит на луг... объектив поворачивается, управляемый легкими, ловкими движениями... еще три секунды, и наша лучшая в этом году съемка будет готова. В этот момент вышка содрогается от чудовищного толчка, и из изящной дуги, описываемой объективом, получается безобразная зазубренная линия. Что это? Землетрясение?.. Дрожат даже стальные канаты...

          Что случилось?.. Черт побери! Как тут не выйти из себя!.. Я смотрю вниз... Один из волов с огромными рогами стоит у основания вышки и спокойными, равномерными, привычными движениями трется о нее задом. Пропали прекрасные кадры... я даже сверху вижу блаженство, разлитое по морде вола; наконец-то осуществилось его давнишнее заветное желание почесаться о киновышку.

          Конечно, сценкой с волами рассказ о полете нашего коршуна еще далеко не был завершен. Ведь он видел не только степные пейзажи, но, например, и ветряную мельницу, и именно в то время, когда она машет в воздухе крыльями. Мельницу, маленькую и романтичную мы очень скоро нашли, но крылья ее не вертелись. Не выдержав конкуренции с электрическими мельницами, она уже давно перестала работать.

          Нам пришлось просить у совета села Сатьмаз письменное разрешение на пуск в ход для кинематографических целей источенной древоедами мельницы.

         Начальник работ - жена - вернулась домой, сияя от счастья : официальная бумажка была у нее в руках и вся киноэкспедиция немедленно отправилась к мельнице.

          Все было бы хорошо, но по своему женскому легкомыслию жена оказалась недостаточно осмотрительной: ветер с озера Фехер должно быть прочел эту бумажку из-за ее плеча. Прочел и обиделся: “Так вы у других попросили разрешения пустить в ход ветряную мельницу, мельницу, подвластную мне уже тысячелетия... ладно же... пусть вам и вертит крылья... сатьмазский совет. А я и не подумаю!”.

          И ветер не стал вертеть крылья мельницы. Часами просиживали мы около ветхого строения, по полдня играли в шахматы, загорали ... но крылья мельницы не двигались.

          Уходило дорогое время, но мы были бессильны что-либо предпринять. По сценарию проклятый коршун летел ветреным утром, ветер ерошил ему перья, пирамидальные тополя кивали ему своими верхушками. Все это уже было заснято, и таким образом мы находились в рабстве у безветренной мельницы.

          Казалось, ветер нас просто дразнит. Неожиданно он начинал дуть, шуршать густыми зарослями камышей... Мы бросались к тележке, вскакивали на велосипеды и мчались в сатьмазские поля. Запыхавшись, прибывали мы к маленькому холмику, на котором самодовольно красовалась мельница. Но крылья ее уже висели неподвижные, как бы говоря: “Вот и кончились мои силы... старею я, мои молодые друзья...”

          Эту штуку обиженный ветер проделывал с нами по меньшей мере три раза в неделю. Ветряная мельница стоила нам больше энергии, чем вся серия снимков дикой утки.

          Когда наша последняя попытка снова ни к чему не привела, авторитет моей жены, как начальника работ, оказался подорванным. Она расплакалась и швырнула в мельницу разорванное в клочья официальное разрешение. Мне даже кажется, что в гневе она растоптала его ногами.

          Мы отступали с холма, как армия, потерпевшая поражение, даже не оглянувшись... И тогда, как это бывает только в сказках... чья-то нежная рука коснулась наших понурых голов - это было дуновение ветерка.

          Как только мы снова очутились на холме, ветерок превратился в настоящий ветер. Сначала он поднял обрывки разорванного разрешения и разбросал их по вершинам тополей. (Из чего ясно, что у нас даже ветер соблюдает формальность в служебных делах!) Затем уже примиренный, он приступил к своей   профессиональной работе: медленно сдвинулись с места и завертелись мельничные крылья. Крутилась и кинопленка... крылья маленькой мельницы вертелись под веселыми, смеющимися белыми барашками в небе, вертелись так, как будто никогда и не думали останавливаться.

*

          “В краю тихих вод” — фильм, идущий в продолжение целого сеанса. Длина использованной для него пленки “Агфаколор” достигает почти 7 километров. Он был впервые показан в 1952 году.

          Цветной фильм трудно описать словами, особенно, когда главное в нем — тончайшие оттенки настроений. Поэтому я могу передать здесь его содержание только эскизно.

          Степная ночь уступает свое царство заре. Свежий бриз рябит поверхность “тихих вод”, будит спящее стадо и шелестит листьями пирамидальных тополей.

          На желто-красном горизонте, как утренний сигнал к пробуждению, вырисовывается черный силуэт колодца, с вышки которого проснувшийся черный коршун обозревает окрестность. Острые глаза хищника видят далеко: и ветряную мельницу и ряд тополей, сгибающихся на ветру. Коршун взлетает и вместе с ветром уносится ввысь, реет над просторами Большого Альфельда. Он пролетает над стадом венгерского скота с широкими рогами, над свежим зеленым пастбищем, его тень, колыхаясь, бежит за ним по тучным лугам. Далеко позади остаются красные крыши домов, деревни, утопающие в акациях. Он летит дальше, минует изгиб спокойно текущей Тиссы. В далеком тумане синеют фабричные трубы Сегеда. Коршун замедляет свой полет. Внизу блестит белый солончак, волнуется голубая поверхность озера... еще два-три удара крыльями, и он в царстве сегедских солоноватых озер.

          Теплая вода лижет здесь песчаные берега изумрудно-зеленых островков, на которых вернувшиеся из дальних стран перелетные птицы ищут себе пропитание.

          Между зеленых кочек расцветает весенняя жизнь.

          Целая стая черно-белых шилоклювок с загнутым кверху клювом ищет себе пищу в мелкой воде. Вокруг них, как прелюдия к четырехнедельному торжественному акту, сладко и пряно пахнет ковер из цветов.

          Этот торжественный акт — высиживание птенцов в птичьем царстве озер — уже в полном разгаре.

          Голая почва, солонцы, пышные ромашки, твердые комочки земли — все наполняется маленькими птичьими жилищами. Жаркие тела птиц греют пятнистые яйца.

          Самка полевого жаворонка высиживает птенцов, распластавшись на яйцах, а ее супруг поет ей звонкие песни.

          Красноногие рябенькие травники издали осторожно подходят к своим гнездам; они идут прячась, часто останавливаются, сворачивают с прямого пути, чтобы не выдать местонахождение своего сокровища, за которое они так дрожат. Как верный страж, стоя на одной ноге, наблюдает за своей сидящей на яйцах подругой желтоклювый веретенник.

          Почему же они вдруг взлетают? Длинный уж проскальзывает мимо их гнезда. Все птицы, сидящие по близости на яйцах, пугаются, взлетают, кружатся в воздухе... затем снова спускаются... Все благополучно, ничего не случилось. И снова под жгучим солнцем течет безмятежная жизнь.

          Но действительно ли так безмятежна жизнь в птичьем царстве?.. Конечно, нет!.. Посмотрите, шилоклювка-мать скороговоркой упрекает в чем-то свою соседку-веретенника... быть может у нее укатилось одно из яиц, и она подозревает в его исчезновении ближайшую соседку?..

          Дело доходит до драки, сыплются удары, слышится хлопанье крыльев... быстрыми возбужденными голосами бранятся между собою птицы.

          Кому придет сейчас в голову вспомнить о серой вороне, любительнице грабить чужие гнезда?.. А ведь она и сейчас поджидает в высокой траве удобного момента ; потом тихо подкрадывается к гнездам. Вот она уже добралась до яиц ссорящейся со своей соседкой шилоклювки... удар массивного черного клюва, и одно яйцо расколото, хитрые глаза вороны устремлены на второе яйцо... она разбивает и его. Когда глупая шилоклювка возвращается домой, она находит в гнезде одно единственное яичко.

          Солонцы украшены липовыми цветами торичника, между которыми, как мыши, бегают маленькие зуйки. Их крошечные тельца с коричневой спинкой совершенно сливаются с землей. А ведь как раз в этот момент надо быть особенно начеку: над ними пролетает полевой лунь. Они мгновенно прижимаются к земле и превращаются в неподвижные живые комочки.

          Опасность миновала... маленькие комочки-притворщики оживают, и во все стороны разбегаются недавно вылупившиеся птенцы зуйков. Кажется, что по лужайке бегут пушистые головки одуванчиков, или на рассыпавшихся орехах появился пух, или вырастили себе крылышки несколько мячиков пинг-понга.

          На земле чернеет дырка величиной с горлышко бутылки. Это вход в норку полевки. Прибегает проворная мышка-мать, мы видим, как она бежит по подземному ходу... голые мышата ждут ее и с писком требуют еды.

          Ежиха обнюхивает следы полевки... но теперь ей некогда искать приключений: дома ее тоже ждут малыши... между остатками старых корней фыркают четыре маленьких колючих детеныша; они жадно сосут, как будто от результата их соревнования зависит все их будущее.

          Самке чибиса с ее остроконечным хохолком не повезло! Испугавшись шороха, который произвела ежиха, она быстро вскочила, и от этого движения из гнезда выкатилось крапчатое яйцо. Она вытягивает шею, подталкивает яйцо подбородком, со всех сторон его рассматривает и, наконец, подтягивает под себя... Она встряхивается, бросает взгляд на небо — боевую тропу полевого луня; укатившееся яйцо больше уже не стынет!

          Кто может представить себе каплю крови на комке снега? Именно так выглядит издали речная крачка, сидящая в гнезде.

          И какое множество этих огромных снежных комков!.. сотни и сотни птичьих пар сидят на яйцах в непосредственной близости друг от друга. Между ними гнездятся несколько крякв, утки-широконоски, желтые трясогузки.

          Высиживание птенцов в самом разгаре. Неделями сидят на яйцах родители и, сменяя друг друга, греют на холодной земле маленькие яички.

          Жизнь зарождается и в воде. Стекловидные цепочки маленьких студенистых комочков украшают стебли водяных растений. Сюда положила свою икру зеленая жаба. Скоро зародыши в защитной оболочке потемнеют... Иногда комочки вздрагивают, как будто на пороге жизни пробует свои силы начинающее биться сердце. А потом из икринок развиваются маленькие головастики. Они плавают, быстро шевеля своими похожими на вуаль хвостиками, дышат жабрами в полусумраке зеленой воды. В погожие весенние дни они буквально кишат в мелких озерках. Потом у них вырастают две задние лапки... через неделю у них уже четыре лапки, а хвостик, при помощи которого они плавали, атрофируется, и густые водоросли наполняются новым поколением этих амфибий.

          Медленно подкрадывается вечер. Похожие на длинные ленты, тени камыша дрожат на зарябившейся под ветерком воде, а потемневшие заросли тростника говорят о приближении сумерек.

          Из потайных убежищ на птичьем островке выскальзывают тени и покрывают руины хутора.

          Из щелей выветривающихся камней вылетают за добычей летучие мыши; они порхают в воздухе и поедают насекомых на лету. С крыши разрушенного дома в ночное странствование отправляется сыч... Одна за другой зажигаются звезды... Кузнечики убаюкивают полевые цветы, закрывающие на ночь свои чашечки, а на небосводе молодой месяц спешит поздней ночью на свидание с Венерой...

          Разгорается пробуждающаяся заря, весь “край тихих вод” окрашен в розовый цвет. Но в эти мирные утренние часы на островке бесчинствует враг — в птичьем поселении разбойничает кровожадный хорек. Он выбирается из поросших травой расщелин, бегает взад и вперед, принюхивается, и его острое обоняние находит беззащитные птичьи яйца.

          Птицы поднимают тревогу. Воздух наполняется жалобными стенаниями пернатого населения, призывающего на помощь. Бушуя, как пенящаяся морская волна, движется в воздухе живое белое облако.

          Что могут птицы поделать с этим разбойником, похищающим их яйца? В бессильной ярости, охваченные ужасом летают они над ним. А хорек вытаскивает яйца из гнезда, выпивает их и, удовлетворенно облизываясь, идет утолить жажду в заливчик озера. Птицы кричат, стонут, то та, то другая бросается на своего врага...

          Речные крачки парят в воздухе над своими разрушенными жилищами и вдруг, опустившись, хватают клювом поврежденные яйца, улетают с ними и роняют их в озеро. Так врожденный инстинкт предохраняет от порчи оставшиеся невредимыми яйца.

          Хорек отправляется за новыми приключениями. На белом берегу озера он натыкается на греющегося на солнце кольчатого ужа. Уж сначала притворяется мертвым, а затем в отчаянии кусает своего врага ... но разве это поможет... Хорек быстро заканчивает неравную борьбу.

           Но вот зарябилась поверхность воды, порывы прилетевшего издали ветра сеют кругом беспокойство, приближается зловещее дыхание бури. Собираются темно-серые тучи, словно готовясь осудить минувшие безмятежные, солнечные дни, и на волнующейся поверхности вод отражаются сверкающие молнии.

          Начинаются дожди. С шумом несется вода к лежащему в котловине озеру Фехер. Уровень его поднимается изо дня в день, мирным островкам грозит опасность. Повсюду крутятся водовороты мутной, желтой воды. Она проникает и в подземные ходы полевки. Семья пускается в бегство . . . кто ловок, пробивает себе дорогу против течения и спасается, остальные становятся жертвой подземной трагедии, не успев выйти из норки.

          Вода все больше наступает на островки и уничтожает птичьи жилища. Она кружит пестрые остывшие яйца, уносит с собой маленькие птичьи трупики. Уцелели только гнезда, построенные на достаточно высоких местах... Кое-где над поверхностью разлившихся озер выступают вершины холмиков.

          Снова выглядывает солнце, и под его жаркими лучами вода начинает убывать. Большая сияющая радуга возвещает, что небо над местностью, застигнутой бурей, успокоилось.

           В весенние озерки, оставшиеся от наводнения, приходит на нерест рыба. Из мелкой воды высовываются спинки карпов, белые чешуйчатые тела плещутся, подскакивают, гоняются друг за другом.

          Это оживленное движение среди рыбы побуждает самую большую птицу нашего континента — орлана-белохвоста — отправиться за добычей. Он парит над озером Фехер на огромных распростертых крыльях, достигающих в размахе двух с половиной метров, и зоркими глазами намечает себе в жертву какого-нибудь неосторожного карпа. Как дракон падает он на воду, внезапно вытягивает лапы... всплеск... и в когтях его уже бьется большой карп.

           Орлан летит со своей добычей дальше... Он садится на землю, и собравшийся вокруг него голодный сброд — нахальные сороки и вороны — довольствуется его объедками. Огромная птица снова взмывает и уносится в вышину.

          Под ним испуганно мечется пернатое население озер, словно пух, выпущенный кем-то из туго набитого пуховика.

          Затем орлан снова опускается, но на этот раз только затем, чтобы мирно побродить по теплой воде. Он распускает свои огромные крылья и самозабвенно купается.

          Понемногу вода окончательно спадает и все высыхает. Победоносная жизненная сила весны снова одерживает победу над опустошением.

          На островках шилоклювки и другие водяные птицы сидят на яйцах второй раз, и теперь новая жизнь развивается во множестве птичьих яиц уже без всяких помех.

          Зеленая трава и светлые солонцовые пятна кишат маленькими пушистыми птенцами. Здесь впервые отправляется на прогулку молодой чибис, купаются в солнечных лучах птенцы улитов и зуйков, с громким писком требуют пищи маленькие трясогузки.

          На берегу, овеваемом ветром с воды, неподвижно, как изваяние сидит кряква. С высокой ивы на нее вдруг кидается ястреб... Молниеносное движение — и ловкая утка спасена от неизбежной гибели, а ястреб уже кружит далеко в вышине. На теплом месте утки-матери неуклюже топчется и пищит целая дюжина пушистых птенцов. Опытная птица заманивает их на воду. Они ныряют... и вот уже произошло их первое знакомство с водой... с этой ласковой теплой незнакомкой. Семья кряквы передвигается в определенном порядке: впереди большая коричневая утка, а за ней один за другим, как в строю, хорошенькие игрушечные суденышки — маленькие, пушистые утята.

          Если один из них пробует перегнать идущего впереди, он получает, в назидание, энергичный удар клювом от матери, и его испуг — в виде белой капельки — оставляет свой след даже под водой.

          Осторожность, конечно, уместна, потому что враг снова выходит на охоту. То прыгая, то крадясь, по острову полному пушистых птенцов, шныряет хорек.

          Он направляется к гнезду шилоклювки, в котором только что вылупившиеся глупые маленькие птенчики, ничего не подозревая, наслаждаются солнцем. Но стоящий на страже самец сейчас же замечает опасность. Он дает птенцам тревожный сигнал, они прижимаются к земле, потом бегут к нему. Увлекая птенцов за собой, отец подталкивает их клювом к спасительной воде. Тонкое обоняние хорька уже навело его на следы их маленьких лапок и он бежит за ними.

          И тогда — поистине трогательное зрелище — сверху спускается мать... она притворяется, что не может двигать крылом, что она ранена и пытается таким образом отвлечь внимание врага на себя. Это ей удается. Хорек бежит за шилоклювкой-матерью с ее “сломанным крылом”. Она припадает к земле... по временам подпрыгивает, когда он бросается за ней... потом бежит дальше, ползет. Обман удался, птенцы добежали до берега и уже плывут, двигаясь по воде гораздо увереннее, чем на суше.

          Но хорьку надоедает бесплодное преследование, он возвращается, снова находит следы птенцов и, разгоряченный охотой, плывет за малышами. Те гребут лапками из последних сил... вот-вот враг их настигнет... но в этот момент сверху снова спускается мать и, полная самопожертвования, отважно пытается еще раз отвлечь хорька... Напрасно. Запыхавшиеся малыши вылезают на берег, дрожа от усталости.., уже кажется, что они станут добычей преследователя, который позабыв всякую осторожность, в слепой ярости плывет прямо за ними.

          Но весь этот шум привлекает внимание и того, кто является врагом врага.

          “Осторожность!” — гласит неписаный закон “края тихих вод”, — “это для тебя вопрос жизни и смерти”.

          Зорким взглядом высматривает добычу орлан-белохвост. Взмах крыльев — и он переходит в атакующий полет, камнем падает вниз и в последний момент вонзает острые когти в мокрого хорька... Хруст — ив птичьей колонии снова водворяется спокойствие.

          В глубине острова, на сонном берегу ручья нашли себе приют полевые цветы. Под душистыми кустами ромашки в маленьком гнезде ищут пищи его обитатели — птенцы овсянки. Родители почти непрерывно наполняют голодные клювики; один из птенцов чуть не подавился зеленой гусеницей величиной с его голову. После кормления родители терпеливо ждут, когда малыши переварят пищу, и тогда уносят в клюве слизистые комочки. Так поддерживается чистота в многодетной птичьей семье. Отец и мать ловко двигаются по гнущимся стеблям растений, собирают пауков, бабочек и своим веселым чириканием неделями оглашают весенний пейзаж.

          В густых камышовых зарослях, куда лишь изредка, да и то по ошибке проникают отдельные солнечные лучи, обсушивает только что вылупившихся птенцов маленькая, величиной с кулак, водяная курочка. Эти сине-черные крошечные созданьица, размером с орешек, уже проворные и шаловливые, прыгают из гнезда и с писком плывут за матерью.

          Впрочем, эта потайная камышовая просека вообще полна странными обитателями. Между зеленых стеблей камыша свила себе гнездо, похожее на перевернутую меховую шапку, дроздовидная камышевка и сидит на яйцах в своей корзиночке, колышущейся над водой. Сейчас она на несколько минут покидает гнездо и отправляется за насекомыми на опушку зарослей. Напряженно следит за ней кукушка, известная контрабандистка по части яиц. С быстротой молнии шмыгает она в гнездо, кладет в него свое яйцо, вынимает из гнезда яйцо камышевки и исчезает навсегда. Через несколько минут появляется ничего не подозревающая камышевка и снова садится на яйца. Спустя несколько недель из яйца вылупится голый птенец кукушки и столкнет в воду своих сводных братьев.

          Сколько больших и малых трагедий скрывается под таинственным покровом природы... Но камышевке безразлично, какого цвета птенец, которого она выкармливает. Она вырастит и подкидыша, хотя он гораздо больше, чем она сама.

          Под водой вьюн делает большой прыжок и задевает при этом стебли камыша. От внезапного толчка с соседнего гнезда падает в воду птенец камышевки. Он пытается плыть, бьет по воде крылышками, но перышки его быстро намокают... Родители и в воде продолжают кормить его, они подлетают к нему, стараются помочь... тщетно... в гнезде одно место остается пустым и его оплакивают немые тени.

          Под ивовым кустом оригинально сделанное гнездо какой-то болотной птицы, жительницы камышовых зарослей. В нем согревает своих птенцов черная водяная курочка, и кроваво-красный щиток на ее лбу ярко горит в сумраке этих мест. Вокруг ее таинственного жилища шепчутся камыши, а сочные листья водяного папоротника утоляют голод его обитателей. Прохлада темных вод, простирающихся за осокой, влечет к себе малышей, и они, презирая смертельную опасность, выскакивают из своего маленького гнезда и следуют за матерью.

          В “краю тихих вод” в глубине камышовых дебрей живут цапли. Здесь, далеко от посторонних глаз, воспитывает своего единственного птенца рыжая цапля. На старой коряге, выглядывающей из воды, расположилась семья малой выпи.

          В воздухе, полном болотистых запахов, чувствуется что-то подозрительное! Внимание! Смертельная опасность!.. Недалеко сидит в засаде полевой лунь, его темные глаза блестят, как раскаленные угли.

          Быть может он подстерегает птенцов рыжей цапли? Нет !

          Сейчас у птенцов малой выпи остается одно только средство для спасения: полная неподвижность ... Быть может хищник их все-таки не заметит. Мать уже давно пустилась наутек, а малютки стоят с поднятыми кверху клювами, похожие на стебли камыша, стараясь таким образом спасти свою жизнь. Лишь десять дней тому назад вылупились эти птенцы, но надвигающаяся смертельная опасность делает из них настоящих акробатов. Они рассыпаются во все стороны с невероятной быстротой.

          За исключением одного птенца, семья малой выпи спасена...

          Весной и летом в “краю тихих вод” несколько месяцев подряд дует ветер, по воде разбегаются круги, и на поверхности образуется легкое покрывало из гниющих растений. Оно не выдержало бы на себе даже карманных часов, но на нем могут ютиться маленькие неплотно свитые гнезда черной крачки. Часто в этих гнездах поблескивает вода, но птички все же продолжают высиживать яйца. Их темные тельца придают этой болотистой, часто прерываемой водной гладью местности своеобразный характер. Как и ласточки, они гоняются за перепончатокрылыми насекомыми на большой высоте.

          Еще дальше, волнующееся море камыша скрывает в себе тысячи водяных птиц. Это царство пернатых давно уже превратилось бы в пашню или в илистое дно водоема рыбоводческого хозяйства, если бы его не охранял человек. Население “края тихих вод” находится под покровительством Совета по защите природы и поэтому каждой весной дующий из степи ветер находит здесь своих друзей: озерную чайку с шоколадно-коричневой головкой, и ее товарищей — улиту, веретенника, добродетельную мать семейства — шилоклювку, зуйков и тиркушек.

          Это — заповедник, где пернатых оберегает закон! В самом деле, где был бы сейчас длинноногий ходулочник — птица величиной с горлицу, робкая и пугливая, если бы ее не охраняла наука?

          В древние времена, когда территория Венгрии была еще покрыта лугами и болотами, среди других водяных птиц важно разгуливали и стаи ходулочников. Теперь же во всей Венгрии выводят птенцов какие-нибудь восемь-десять пар этих птиц.

          Это особенный, редкостный обитатель “края тихих вод” ; у него длинный острый клюв, которым он пронзает бегающих по воде и кружащихся над ней насекомых. Его необычайно длинные ноги позволяют ему бродить в поисках пропитания и в довольно глубокой воде. Он строит гнезда на окруженных водой кочках, его родина — заросли осоки и небо, где гуляет ветер.

          Но разве не зябнут эти нежные малыши свежим утром или в холодные весенние ночи на своих сырых кочках?

          От этого их охраняет материнский инстинкт. Если они устают или начинают зябнуть, мать садится на землю, а они забираются под нее, усаживаются ей на спину или высовывают из-под ее крыльев свои маленькие пушистые головки.

          Красные ноги ходульника постоянно находятся в таинственном мире подводных существ. Сколько жизни, сколько движения там, где глубина не достигает и двух пядей! Тысячи розовых и желтоватых блох-бокоплавов снуют во всех направлениях ; их прозрачные почти микроскопические тельца служат пищей рыбе, живущей в тихих водах.

          Здесь охотится за ними обыкновенный карп, но и огромный зеркальный карп не брезгует ими.

          Мерцающий свет падает на колючую чешую солнечной рыбы, похожей на живой плавающий ларчик с драгоценностями.

          Подвижные маленькие хищники — водяные клещи — величиной с дробинку, быстро носятся в глубине стоячих вод, и если солнечный луч достигает дна озера, они сверкают, как жемчужинки, сидящие на зеленой завесе водяных растений.

          По дну озера, где лишь угадывается дневной свет, двигаются маленькие рачки — жаброноги. Они проплывают, похожие на странных черепах в стеклянном футляре; шестью-десятью парами листовидных ног-пластинок они направляют к своему ротовому отверстию, богатую кислородом и мельчайшими организмами воду. Прозрачный панцирь защищает их спину. Эти рачки, величиной с лесной орех, — уменьшенная копия ископаемых раков, вымерших миллион лет тому назад, были застигнуты объективом киноаппарата в момент, когда они метали икру. Но раньше, чем здесь будут плавать молодые жаброноги, пройдет несколько десятков лет, а быть может и полстолетия; их икре необходим сначала сильный мороз” затем полная сушь и снова — вода.

          Под зеркальной водной гладью добывает себе пропитание своеобразное растение. Это пузырчатка, которую держат на поверхности воды маленькие, наполненные воздухом пузырьки, сидящие на ее листьях. Каждый такой пузырек — миниатюрная западня, в которую течение заносит крошечные живые существа, пожираемые плотоядным пузырьком. А над водой цветут ее прелестные золотисто-желтые цветы.

          Подводная флора озера Фехер обеспечивает также обильную рыбную пищу поганке. С экрана на нас смотрит своими красными глазами взлохмаченная поганка с черной шеей; она плывет и ныряет. Проследим ее под водой, и мы увидим необыкновенное зрелище. Окруженная целым роем блестящих пузырьков, она гребет своими похожими на лопасти лапами, словно ее увлекает маленький пропеллер. От нее спасаются бегством стайки окуньков и плотиц, а она шумно возится в глубокой воде под” зелеными растениями, разыскивая добычу.

          Вот громадный червь бросается на мальков карася. Вооруженные мощными челюстями, личинки жука-плавунца угрожают всем, кто слабее их.

          Фильм продолжается, мы видим дно сверху. Там зеленеет густой лес водорослей и других подводных растений. Словно причудливые колонны, проплывают перед нами их стебли. .. кажется, что мы смотрим на мертвый город, на затонувшую часть света. Здесь охотится водяной скорпион, но здесь же как маленькая подводная лодка плавает и водолюб.

          Повсюду жизнь и движение... Медленно ползущие озерные ракушки оставляют за собой узенькие темные бороздки. К гниющим подводным корням прицепились водяные гидры. Они как будто из живого стекла... То раскрываясь, как цветок, то вытягиваясь и принимая форму перчатки, их бесцветные тела величиной с маковое зернышко отыскивают красные личинки перистоусого комарика, обволакивают эту живую пищу и вталкивают ее в себя, как в мешок.

          Над ними проплывает что-то коричневое. Это личинка гребенчатого тритона ищет себе пищу, и подводные течения колышут бахрому ее жабр.

          Вверху, над водой медленно кончается лето. Об этом говорят и розовые островки земноводного горпа и резкая убыль воды в местах, где растет осока.

          Весной вход в подземное жилище ондатры был под водой, теперь же, когда вода спала, он оказался на суше. Ондатра возвращается домой, оставляя на дне лужиц свои маленькие следы. Но из камышей за ней наблюдает лисица. Ондатра несколько раз подозрительно обнюхивает вход в нору... шуршит камыш, мелькает желтый мех лисицы... ондатра прыгает и исчезает под землей.

          Лисица за ней... подбегает к норке, царапает, роет, отбрасывает, отталкивает вырытую землю... она уже по шею в норе... короткая борьба — и лиса под землей на смерть загрызает ондатру. Вот она несет ее в пасти... убегает с ней и закапывает в землю, припрятывая провизию на черный день.

          Внезапно она оборачивается: в воздухе, шелестя крыльями, летит стая уток, а за ней стрелой, как живая ракета, несется сокол-сапсан. В лихорадочном возбуждении наблюдает за ним проныра-лиса... Сокол собирается пожрать убитую утку... но подкрадывается лисица — и из засады бросается на него. Сокол мгновенно взлетает, кружится в воздухе и исчезает. Лиса с удвоенной осторожностью обследует чужую добычу... потом подбирает селезня и исчезает с ним в осоке.

          К солоноватым озерам ведет глубокий канал, несущий из Тиссы свежую воду. По нему приплывают плоскохвостые речные выдры, иногда посещающие “край тихих вод”. В мирной тишине они резвятся на берегу под горячими лучами солнца, потом ныряют, оставляя за собой лишь расходящиеся по воде круги.

          А в глубине, конечно, большое смятение... прячутся в свои потайные убежища жирные карпы... огромный сом спасается бегством под водоросли, и, притаившись, лежит там неподвижно, поводя усами. Выдры плавают под водой, принюхиваются, как собаки-ищейки в осеннем лесу... одна из них вдруг натыкается на крупного сома... он быстро уплывает... выдра за ним... короткое состязание в плавании... всплеск воды — на поверхности озера появляется выдра с огромной рыбиной в зубах.

           Она выплывает на берег... вскоре появляется и другая с чудесным жирным карпом... под кустами осоки начинается пир...

          Лето кончается, и какое-то необычайное беспокойство овладевает птичьим царством, принуждает диких птиц собираться в стаи.

          На берегах шумно и оживленно. Птенцы озерной чайки и сейчас еще не оставляют в покое родителей; они пищат, требуя у них пищи. Многочисленные утиные выводки избрали себе местом сбора поверхность озера... В тополевых рощах на берегу Тиссы ожидают отлета малые выпи и кваквы.

          Наконец ранним осенним утром пролетающие кроншнепы дают сигнал к отлету.

          И начинается великое переселение с тихих венгерских вод в чужие края. Сразу оживляется невидимая дорога, по которой в течение тысячелетий перелетают с севера на юг осенние караваны кочующих птиц.

          Уставшие перелетные птицы из дальних стран присоединяются к местным стаям. Днем и ночью летят они на юг вереницами или отдельными стаями.

          Они летят солнечным утром, перекликаются и зовут друг друга в бурные ночи, высоко над землей, покрытой инеем.

          Перелет становится все оживленнее, караваны чибисов, перевозчиков, веретенников, уток, зуйков, диких гусей тянутся к югу в океане осеннего воздуха.

           А внизу на земле природа меняет цвет своей одежды. Расцветает желтый девясил, зреют поздние ягоды сладкогорького паслена.

          Осень бродит по берегам водоемов, пронизывая все кругом своим желтым дыханием. Собираются запоздалые птичьи стаи и поспешно улетают, догоняя остальных.

          Бурая осень опускается на камыши.

          В один из вечеров осторожно подкрадывается осенний ветер, наступают тихие ноябрьские сумерки.

          И в этот час, еще до захода солнца наши последние пернатые кочевники, поднявшись к пурпуровым облакам, покидают “край тихих вод”.

Иштван Хомоки-Надь

К началу книги
Следующая глава: Птицы лессовых стен

.


ProPhoto

Библиотека

herta1p.gif (61 bytes)

.



У 1998-2001 Агентство Профессиональной Фотографии
Тел.: (095) 924-7816, E-mail: app@aha.ru

Rambler's Top100 Service